Краснодар пылал августовским зноем, но к вечеру воздух стал мягче, пропитавшись ароматом цветущих лип. Алиса шла по бульвару, сжимая в руке билет на премьеру — «Онегин. 2024». Она обожала Пушкина с тех пор, как в школе прочла письмо Татьяны, затаив дыхание под партой. Сейчас ей было двадцать три, и она работала в местной библиотеке, свыкаясь с мыслью, что классика и современность могут уживаться — стоит лишь найти правильный ракурс.
Кинотеатр «Кубань» встретил ее прохладой кондиционеров и гулким эхом голосов. Зал был почти полон. Алиса заняла место у прохода, уронив сумку с потрепанным томиком «Евгения Онегина» — на всякий случай. Рекламные ролики смолкли, и экран ожил кадрами неожиданных декораций: не петербургские балы, а неоновые вывески Москвы-сити, стук клавиатур в коворкингах, блогеры на фоне Зимнего дворца.
Онегин 2024-го — топ-менеджер в IT-корпорации, скучающий в кольце видеозвонков. Его цинизм проступал в переписках в Telegram, а не в письмах на желтой бумаге. Татьяна, которую играла рыжеволосая актриса с грузинскими корнями, жила в глухой деревне под Краснодаром — ее дом показали с дрона: крыша из красной черепицы, подсолнухи до горизонта. Вместо письма — голосовое сообщение, записанное ночью, со слезами в голосе.
Алиса замерла. Она ждала предательства канона, но режиссер, молодой выпускник ВГИКа, не изменил сути — лишь перенес болезнь души в цифровую эпоху. Сцены с Ленским и Ольгой снимали в Краснодаре: они танцевали на открытой веранде ресторана «Фанзин», где Алиса бывала с друзьями. Узнаваемые улицы, смех, внезапный выстрел — дуэль на крыше бизнес-центра, под дождем.
Когда грянули титры под переосмысленную музыку Чайковского в стиле электроники, зал взорвался аплодисментами. Алиса вышла на улицу, где ночной воздух пахнул акацией. Она достала телефон, чтобы написать подруге: «Это гениально. Они сделали Онегина тем, кто листает ленту, боясь пропустить жизнь».
У моста через Кубань она остановилась, глядя на отражение огней в воде. Фильм задел ее за живое: Татьяна, отвергнутая, но не сломленная, уехала в Питер — стала нейролингвистом, изучала язык как алгоритм. А Онегин, спустя годы, остался в ловушке устаревшего кода собственных убеждений.
«Может, Пушкин и правда вечен», — подумала Алиса, сворачивая к дому. Ей хотелось перечитать главу о письме Татьяны — вдруг там, меж строк, уже были хештеги и уведомления?
На углу ее окликнул знакомый голос: это был Саша, коллега из библиотеки, с попкорном в руках.
— Ну как? — спросил он, подмигивая.
— Страшно современно, — улыбнулась Алиса. — Как будто про нас.
— Значит, режиссер попал в цель, — кивнул Саша. — Завтра обсудим в читалке?
Они договорились встретиться за чаем, а Алиса, идя дальше, ловила себя на мысли, что классика — не музейный экспонат. Она — зеркало, в котором каждое поколение видит свои тревоги, любовь и вечный вопрос: как не пройти мимо счастья, пока кликаешь по экрану.
Краснодар спал, но в ее голове звенели строки, смешиваясь с кадрами из фильма. Завтра она снова откроет томик Пушкина — уже зная, что даже Онегин может носить кроссовки и тосковать в соцсетях.